Поиск по документам XX века

Loading

Письмо

Рубрика "Письмо" на сайте Документы XX века представлена широко, даже слишком. Поэтому подавляющее большинство писем отмечено иным тэгом, например, МИД СССР или другими. К собственно этой рубрике отнесены письма, не подпадающие под иную классификацию, например, личные письма исторического лица своим близким друзьям и членам семьи.

+ + +

ПИСЬМО. Французский термин l'écriture, как он разрабатывался в структуралистской традиции, не поддается точному переводу на другие языки: и в английском wrighting, и в немецком Schrift или Schreiben теряется целый пласт значений. Письмо указывает на реальность, не сводимую к интенциям той или иной производящей текст личности. У Ж. Деррида l'écriture почти равнозначно «первописьму» (Urschrift); в постструктуралистском (Постструктурализм) литературоведении, исходящем из теоремы о «смерти автора», обращение к феномену п. обусловлено отказом от связи языка с человеком как его началом и источником. Понятие письма играет ключевую роль в полемике деконструктивизма (реконструкция) с традиционной литературой как литературой «присутствия» - по аналогии с дерридианской критикой «метафизики присутствия».

Согласно Р. Барту, письмо есть «точка свободы писателя между языком и стилем». Пишущий всегда находится в промежутке между языком, данным ему как внешнее, и идущим «изнутри» стилем; у него, таким образом, не остается иного выбора, кроме формальной реальности письма. Письмо выражает отношение между творчеством и обществом.

Современная лингвистика, как и греческая философия, начиная с Платона, третировала письмо как нечто вторичное по отношению к языку как речи. Согласно Ф. де Соссюру, единственным оправданием существованию п. является репрезентация речи. Абсолютный примат речи, голоса, фонемы над письмом стал для Ж. Деррида поводом поставить вопрос о лого-фоно-центризме современной европейской рациональности. Ж. Деррида находит, что убеждение Ф. де Соссюра в абсолютной чуждости письма внутренней системе языка восходит к известному утверждению Аристотеля, согласно которому речь непосредственно передает представления души, письмо же всего лишь выражает то, что уже заложено в речи, голосе. Тем самым устная речь оказывается ближе к истине, чем письменная, которой остается скромный удел «материи», «внешнего», «пространственного». Речь движима живым дыханием, тогда как письмо ассоциируется с омертвлением, несет в себе смерть; оно, по сути, уже есть смерть, или, как говорит Ж. Деррида, всегда имеет характер завещания.

Современная западная философия. Энциклопедический словарь / Под. ред. О. Хеффе, В.С. Малахова, В.П. Филатова, при участии Т.А. Дмитриева. М., 2009, с. 168-169.

 

 

А.С. Макаренко – М. Горькому. 25 марта 1926 года.

Спасибо Вам большое за заботу о нас. Возможно, что объективно мы не заслужили такого внимания. Ваше предложение... вызвало у нас целую дискуссию, которая заняла целую неделю. На первом общем собрании голоса поделились. 69 высказалось за то, что мы имеем право воспользоваться Вашей помощью, 66 за то, что так поступить мы не должны. Я отказался руководиться мнением такого незначительного большинства и предложил хорошенько продумать вопрос прежде, чем голосовать. После этого в течение 4-х дней мы вели горячие споры. Представители большинства доказывали, что наше стремление в Запорожье есть здоровое стремление, которое пойдет на пользу всего государства, а поэтому мы должны воспользоваться помощью Вашей. Представители противоположной точки зрения, по моему мнению, были все-таки правы...

А.С. Макаренко – М. Горькому. 10 февраля 1926 г.

Вы меня так расхвалили в Вашем письме от 13 декабря, что я постеснялся даже показать письмо Ваше хлопцам, сказал им только, что Вы переехали в Неаполь, что Вы нездоровы и что Вы передаете им привет. От частых и обильных писем я продолжаю хлопцев удерживать. Сейчас у нас такой порядок, что письма Вам будут посылаться только по постановлению Совета Командиров. Иногда мне кажется, что когда Вы получаете наши листы, то должны хвататься за голову, а потом принимать валерьянку. У Вас такая большая напряженная работа, Вам так мешают всякие посетители, а тут вдруг почтальон приносит письмо Ваших провинциальных родственников. Мы искренно сочувствуем Вам, дорогой Алексей Максимович, и удивляемся, что Вы так терпеливо и так ласково нам отвечаете, но в то же время мы ничего не можем сделать с собой, от природы, как и всякие провинциалы, мы эгоисты и должны писать Вам о поросятах и о бешеных собаках...

А.С. Макаренко – М. Горькому. 24 ноября 1925 г.

Я надеюсь, что Вы не будете на меня сердиться за то, что я на время прекратил поток наших писем к Вам. Мы чересчур злоупотребляли Вашим расположением к нам и, вне всякого сомнения, много отнимали у Вас дорогого времени. Хлопцы немного дулись на меня за то, что я решительно запротестовал против целых ворохов бумаги, которые они опять наладили в Сорренто. Я считаю, что только изредка мы имеем право беспокоить Вас и то должны чувствовать угрызения совести. В колонии сейчас хорошо. Наша злоба дня — переезд в Запорожье. Уже давно мы хлопотали о переводе нашей колонии на какой-нибудь простор. В этом вопросе не только хозяйственное устремление. По моему мнению, наше советское воспитание так, как оно определяется в нашей литературе, и в особенности, как оно сформировалось на практике, не представляет ничего ни революционного, ни советского, ни просто даже разумного...

М. Горький – А.С. Макаренко. Ноябрь 1925 г.

Получил письма колонистов и Ваше, очень радуюсь тому, что отношения между мною и колонией принимают правильный характер. Я прошу и Вас, и колонистов писать мне всякий раз, когда это окажется желаемым, — а тем более, — нужным. Я послал колонии снимки Неаполя и Сорренто, получили Вы их? И написал в Москву, чтоб колонии выслали все мои книги. Мне хотелось бы, чтоб осенними вечерами колонисты прочитали мое «Детство», из него они увидят, что я совсем такой же человечек, каковы они, только с юности умел быть настойчивым в моем желании учиться и не боялся никакого труда. Веровал, что действительно: «учение и труд все перетрут»...

А.С. Макаренко – М. Горькому. 8 сентября 1925 г.

Я опять пересылаю целую кучу писем. Они во всех отношениях неудачны, наши хлопцы не умеют в письме выразить то, что они чувствуют, да это ведь часто и наши взрослые не умеют. К тому же вся наша верхушка в числе 19 человек уехала на рабфаки. А чувствуем мы много. Ваши письма делают у нас чудеса, во всяком случае делают работу нескольких воспитателей. Простите за такой «рабочий» взгляд на Вас, но ведь Вы сами этого хотели. Нужно быть художником, чтобы изобразить наши настроения после Ваших писем. С внешней стороны как будто нечего протоколировать. Сидит за столом председатель и возглашает: «Слушается предложение Максима Горького!» А в это время зал никак не может настроиться на деловой лад. Глаза у всех прыгают, чувства тоже прыгают, и все это хочет допрыгнуть до Вашего портрета и что-нибудь сделать такое...

М. Горький – А.С. Макаренко. 17 августа 1925 г.

Ваше письмо привело меня в восхищение и тоном его и содержанием. То, что Вы сказали о «деликатности» в отношении к колонистам, и безусловно правильно и превосходно. Это — действительно система перевоспитания и лишь такой она может и должна быть всегда, а в наши дни — особенно. Прочь вчерашний день с его грязью и духовной нищетой. Пусть его помнят историки, но он не нужен детям, им он вреден. Сейчас я ре могу писать больше, у меня сидит куча иностранцев, неловко заставлять их ждать. А Вам хочется ответить хоть и немного, но сейчас же, чтоб выразить Вам искреннейшее мое уважение за Ваш умный, прекрасный труд...

А.С. Макаренко – М. Горькому. Август 1925 г.

Вчера мы получили Ваше письмо. Я не хочу даже искать слов, чтобы изобразить нашу радость и нашу гордость, — все равно ни одного слова не найду, и ничего не выйдет. Сегодня с утра задождило — бросили молотьбу и все пишут Вам письма. Кому-то вчера на собрании после чтения Вашего письма пришла в голову мысль: общее письмо никуда не годится, пускай каждый напишет Вам записку. Насилу убедил хлопцев, что Вам будет очень трудно читать столько писем. Тогда решили писать по отрядам — сейчас вся колония представляет нечто вроде «Запорожцев» Репина, умноженных на 15 — число наших отрядов: такие же голые загоревшие спины и такие же оживленные лица, нет только запорожского смеха. Писать письмо Максиму Горькому не такая легкая штука, особенно, если писаря не очень грамотные. Дождь перестал, и наш агроном, у которого тоже усы еще не успели вырасти, волнуется молча: все же ему стыдно признаться, что молотьба выше всех писем...

М. Горький – А.С. Макаренко. 19 июля 1925 г.

...Есть ли в колонии библиотека? Если есть — не могу ли я пополнить ее? Буде Вы нуждаетесь в этом — пошлите список необходимых Вам книг в Москву, Кузнецкий мост, 12. «Международная книга», Ивану Павловичу Ладыжникову. Мне очень хотелось бы быть полезным колонии. Передайте мой сердечный привет всем колонистам. Скажите им, что они живут во дни великого исторического значения, когда особенно требуется от человека любовь к труду, необходимому для того; чтоб построить на земле новую, свободную, счастливую жизнь...

А.С. Макаренко – М. Горькому. 8 июля 1925 г.

Трудно поверить, но я второй год не могу получить Ваш точный адрес. Писал в редакции всех журналов, в которых Вы участвуете, но ответа не получал. Наши воспитатели писали кое-кому из людей, побывавших у Вас в гостях, но тоже ответом нас никто не порадовал. В общем мы знали, что Вы в Сорренто, но ведь нужно знать и что-то большее. Наконец в «Огоньке» мы нашли статью о Вас и в ней Вашу литературную фамилию, написанную по-итальянски. Так и посылаем. В статье «Огонька» написано, что в Сорренто все знают Ваш адрес. Кто мы такие? В Полтаве 25 августа 1920 года была открыта колония для несовершеннолетних правонарушителей. Я состою заведующим этой колонией с самого ее основания, мне тогда же удалось собрать крепкий коллектив воспитателей, который работает в колонии вот уже 5 лет, почти без изменений в составе...

Е.М. Чемоданова - И.М. Майскому. 8 января 1922 г.

Не с Марса, не с Луны и даже не из «Царства Солнца», а (увы!) уже из самой Москвы шлю тебе, дорогой Ваничка, эту записку вместе с номером журнала (заготовлен был еще летом для одной неудавшейся оказии). Передаст их тебе один из моих южных друзей, каковых перекочевала сюда порядочная компания - не для всех юг оказался таким живительным, как для меня. Четыре года там - яркая полоса и в работе и в сфере* личной, калейдоскоп впечатлений, переживаний и выводов, всех тонов - для гармонии и черные краски нужны и красно-кровавые, непрерывное «горение» и всяческие «взлеты к солнцу» «вечно вольной птицы - Пичужки» (как в 20 лет я написала на одной карточке).

Н.И. Ляховецкая - И.М. Майскому. 20 апреля 1921 г.

Получены все твои письма, телеграмма и посылка, почему ты так беспокоишься. Ведь Юл[енька] тебе писала. Неужели потерялось письмо. Дело вот в чем. В феврале Лева приехал из Риги (они там, он - советник миссии) и насильно увез меня с собой на поправку. Юл[енька] тоже настояла, и я уехала. Поехала на месяц, а прожила почти 2 ½ месяца, подкрепилась, а теперь все идет насмарку.

Письмо Н.В. Чайковского генералу А.И. Деникину. 23 апреля 1919 г.

Глубокоуважаемый генерал Антон Иванович! Решаюсь писать Вам, побуждаемый исключительно чувством тревоги за судьбу Вашей армии при существующих в высшей степени трудных и сложных обстоятельствах. Слишком велика для всех нас эта ставка и слишком тяжела та ответственность, которая возложена на нас судьбою за будущее нашей великой, но болеющей Родины, чтобы мы могли считаться с условностями в такую критическую минуту, и воздерживаться высказывать друг другу то, чем мы можем, по общему мнению, помочь общему делу...

Письмо приват-доцента Петроградского университета П. Сорокина в Северо-Двинское бюро партии коммунистов. Ноябрь 1918 г.

Я отправляюсь сейчас добровольно, без вызова в Чрезвычайную Комиссию для того, чтобы дать объяснение в моей политической деятельности и предоставить себя ее суду, если в моей деятельности усмотрено будет преступление. Хочу дать объяснения и правящей партии коммунистов. С декабря 1917 г. я почти прекратил политическую работу и с этой целью выехал сюда в начале июня, однако тот факт, что я был противником Октябрьского переворота, носил звание члена Учредительного собрания, числился в партии социалистов-революционеров и, наконец в июне здесь выступил два раза с речью заставили меня быть в стороне от народа, опасаться с наступлением событий в Архангельске ареста и поэтому принуждали меня, начиная с конца августа делать вид, что я скрываюсь, фактически же из этих трех месяцев я прожил два в городе и около месяца в лесу...

В.В. Вересаев - И.М. Майскому. 8 августа 1917 г.

Я перечитал Ваши статьи о Лассале и Бебеле2 и нахожу, что оне вполне по-дошли бы к нашей «Культурно-просвет[ительной] библиотеке»3. Иностранных слов оказалось количество весьма большое — литерация, гегемония, рауты, экзотический, «comme il faut»*, «coup d'etat»2* и пр. Пользуясь Вашим разрешением, я их все переделал на русския. Но пришлось сделать еще кое-какия изменения - все немецкия слова и цитаты перевести на русский язык, ссылки на источники, разумеется, выбросить; выбросить также указания на кое-какия факты и события, для широкой публики малоинтересныя.

И.М. Майский - Н.П. Высоцкой. 5 июля 1917 г.

Наконец-то я снова очутился дома. Два дня и две ночи я почти непрерывно провел в стенах Таврическаго дворца. Не спал, не ел, не пил - не до того было. Пришлось пережить за эти 48 ч[асов] много, так много незабываемаго - тяжелаго и радостнаго, гнетущаго и ободряющаго. Когда увидимся, расскажу обо всем подробно. Сейчас замечу лишь, что общим итогом этих двух дней я доволен, особенно доволен той твердостью, которую в столь критических обстоятельствах обнаружили органы революционной демократии.

Страницы

Подписка на Письмо